НОВОСТИ   БИБЛИОТЕКА   ИСТОРИЯ   КАРТА САЙТА   ССЫЛКИ   О САЙТЕ  






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Мое последнее посещение Заповедника

С началом Великой Отечественной войны Крым подвергся страшному вражескому нашествию. Точно темная завеса опустилась над Крымом... Мало кто на Большой Земле знал, что делалось там, в частности что происходило в Крымском заповеднике.

Как тяжелый сон промелькнули три года вражеской оккупации: наконец, рядом решительных ударов наших войск с севера, востока и с моря, Крым был очищен от фашистской скверны...

В качестве члена Ученого Совета при Управлении заповедников я предложил свои услуги посетить Крымский заповедник, обследовать его состояние и наметить пути к его восстановлению. В Москве в Управлении заповедников мне сказали, что все строения на территории Крымского заповедника разрушены, но что его директор, Бородавкин, уже выехал в Крым и живет в Алуште; меня охотно командировали в Крым для обследования Заповедника, вместе со мной ехал профессор Горьковского университета С. С. Станков. По сути дела мы, помимо Заповедника, обязаны были обследовать и другие научные учреждения Крыма: Краеведческий музей и Никитский ботанический сад.

Для экономии времени мы должны были лететь на самолете, что в июне 1944 года, когда война еще не кончилась, было совсем не простым делом. После долгих мытарств и беспокойных телефонных звонков мы наконец-таки вылетели.

Самолет летел до Симферополя без посадки.

Для меня лично это был первый опыт путешествия по воздуху. Когда мы подлетали к Перекопу, откуда-то вынырнул "ястребок", он сопровождал нас до тех пор, пока мы не приблизились к Джанкою: это оказалось мерой предосторожности против возможного нападения вражеского истребителя: ведь фашистские войска еще стояли за Днестром! Наконец, после четырехчасового полета самолет приземлился на симферопольском аэродроме. Как новичок я захотел посмотреть на пилота, который так искусно доставил нас из Москвы в Крым. "А вот он, ваш пилот!" - сказал мне улыбаясь носильщик, указывая на миловидную девушку...

Симферополь я нашел сравнительно мало пострадавшим. Административные и партийные органы оказали нам всяческое содействие, устроив помещение, питание и предоставив в наше распоряжение на целую неделю "виллис". И вот мы с С. С. Станковым, после пятилетней разлуки с Крымом, снова несемся по его цветущим предгорьям!

В Алуште мы нашли директора Заповедника Бородавкина, который устроил нас в арендовавшемся им помещении Лесхоза. Оказалось, что территория Заповедника считалась "неблагополучной", так как отдельные участки дорог могли быть заминированы. Бородавкин энергично стал подготовлять "экспедицию" в Заповедник, в чем ему оказали содействие директор Винсовхоза Иванов, предоставивший автомашину, и военный комендант, давший нам в сопровождение конвой из четырех солдат-автоматчиков, только что вернувшихся из Севастополя, где они участвовали в ликвидации окруженных там фашистских частей. Помимо этого, с нами поехал бывший начальник Алуштинского партизанского отряда Кропивной и мой старый приятель по Заповеднику - наблюдатель Захаров.

И вот мы, погрузившись на трехтонку, выехали из Алушты, чтобы к закату солнца прибыть в Центральную котловину - к руинам того, что когда-то звалось "Управлением Заповедника". По дороге Захаров рассказал мне в общих чертах печальную повесть о том, что случилось в Заповеднике во время оккупации.

С приближением гитлеровцев директор Заповедника должен был эвакуироваться из Крыма, но большинство сотрудников осталось на местах и оказывало деятельную помощь партизанам, которые под водительством испытанного командира - А. В. Мокроусова - базировались высоко в горах - на Барла-Коше и северном склоне Черной горы. Взбешенные упорным сопротивлением партизан, гитлеровцы решили так или иначе выжить их из Заповедника, для чего в первую очередь сожгли не только отдаленные сторожки наблюдателей, но и все строения Центральной котловины: среди них музей, общежития, лаборатории и Охотничий домик! Единственным строением, пощаженным пожаром, оказалась каменная часовенка около "святого источника". "Да вот и она!" - сказал Захаров, указывая на изящную часовню, выстроенную из аккуратно обтесанных андезитовых плит, которых не мог, понятно, уничтожить огонь пожара.

Слушая печальный рассказ Захарова, мы и не заметили, как прибыли в Центральную котловину. Было решено разбить лагерь на площадке у руин Охотничьего домика. Пока Захаров с шофером разводили костер, мы отправились осматривать то, что было когда-то усадьбой "Управления Заповедника". Какое разрушение и запустение! Всюду один щебень и развалины, да еще заросшие, вдобавок, бурьяном трехлетней давности. На фундаменте стен Охотничьего домика укоренились уже довольно большие деревца; уцелели только каменные стены кухни при Охотничьем домике. От пожара погибла и одна из высоких елей, под которыми был похоронен наблюдатель Седун. Еще меньше осталось от сплошь деревянных строений монастыря - церкви, гостиниц и старых монашеских келий, в которых помещались квартиры и лаборатории. Вот здесь, в этой безобразной куче, густо поросшей бурьяном, похоронены жалкие остатки того, что было когда-то превосходным музеем Заповедника!

- А где же ценное лабораторное имущество научной станции-книги, лупы, бинокли, цейссовская труба с увеличением в 40 раз? - спросил я, когда мы вернулись к ярко пылавшему костру и расселись вокруг него в ожидании ужина.

- Все пропало, Иван Иванович, - ответил Захаров, подбрасывая сушняка в костер, - все фашисты проклятые увезли.

- Ну, а Буковский где? - спросил я про своего ближайшего ученика по Пединституту, с успехом занимавшегося в Заповеднике систематикой двукрылых и экологией насекомых вообще.

- Ну, Буковский героем оказался! - с уважением ответил Захаров.- Наткнулся он как-то, идя по лесу, на фашистов, и завязалась перестрелка. Засев за камень, Буковский сначала застрелил из винтовки нескольких из них, потом добавил еще нескольких, бросив в них гранату; наконец, видя, что ему от врага не уйти, сам подорвался второй гранатой - молодец! - И действительно, кто мог бы ожидать такого геройства от молчаливого, скромного, как девушка, нескладного Владислава Буковского, поляка по национальности.

Много рассказывал нам Захаров о событиях оккупации, и рассказ его затянулся за полночь.

Взятое с собой совхозное вино только помогало нам не замечать ночного холода, но нисколько не "веселило нам сердце". Совсем как на тризне, справлявшейся нашими предками по погибшим героям...

Поднявшись рано утром, мы решили все вместе подняться в машине на Чучельский перевал. Дальше я намеревался идти с Захаровым, Кропивным и двумя автоматчиками по склонам Чучелей и Синаб-Дага, чтобы осмотреть партизанские лагеря; С. С. Станков должен был возвращаться с директором Винсовхоза Ивановым прямо в Алушту, куда Иванова звали неотложные дела. Приехавший к утру с подводой кучер Заповедника Усанов должен был ехать на соединение с нами в Аспорт, где мы намеревались встретиться после осмотра партизанских лагерей.

Первые два поворота Романовского шоссе я прошел пешком. Шоссе еще хранило следы недавнего прохождения отступавших фашистских отрядов - валялись папиросные коробки, бумажки от шоколада не наших фирм, помятые стальные каски. Из одного оврага даже потянуло трупным запахом... Но природа по-прежнему "сияла своею вечною красою", как будто ничего не произошло! У наших ног простиралось море лесов Султанской дачи, откуда доносилось кукование кукушек - ведь было еще начало июня.

Простившись с товарищами, возвращавшимися в Алушту, мы - Захаров, Кропивной, я и два солдата - пошли Чучельской дорогой, направляясь на широкую поляну Барла-Кош, раскинувшуюся сейчас же за гребнем Чучель - Синаб-Даг.

Здесь когда-то стояла сторожка, в которой жил егерь, наблюдавший за пасшимися на поляне зубрами; сейчас на месте сторожки возвышались лишь груды мусора...

Напившись воды из студеного источника, бившего вверху поляны, мы хорошо знакомой лесной тропинкой пошли дальше. Скоро мы пришли в лесные кварталы, про которые никак нельзя было сказать, что они "сияли красою вечною". Это был горелый лес, сильно пострадавший от низового пожара, умышленно пущенного фашистами, пытавшимися "выкурить" недоступных партизан. Деревья еще сохранили листву, но у оснований стволов обгорелая кора их отваливалась кусками.

- Ну, что же,- сказал я,- такие деревья простоят еще пару лет, а потом засохнут.

- Да они уже начинают усыхать,- указал Захаров на почти засохшее дерево. - И так ведь целых 2000 гектаров попортили подлецы, - прибавил он со злостью.

Картину еще большего разрушения увидели мы дальше, на северном склоне Черной горы. Здесь целые кварталы прекрасного букового леса были уничтожены - деревья стояли сломанные, исковерканные, как бы расщепленные молнией.

- Что же это здесь произошло - бурелом? - спросил я.

- Какой там бурелом! - усмехнулся Кропивной. - Это фашисты нас хотели уничтожить! Поставили в Ялте и Симферополе тяжелые батареи, да и жарили перекидным и навесным огнем по вершине Черной. Дураки! Что же мы на месте сидели, что ли! Пойдемте-ка к нашим лагерям.

Скоро мы еле заметными тропками вышли к ряду землянок, притаившихся в самой гуще букового леса. Землянки стояли совершенно нетронутыми, точно в них еще жили. У кострищ валялось много металлической посуды - котелков, кастрюль, просто бидонов, но все было продырявлено пулями или проткнуто штыками.

- Это опять они! - ответил Кропивной на мой вопросительный взгляд. - Когда дела наши были очень плохи, фашисты устраивали частые "прочесы", во время которых мы прятались в самых недоступных щелях... Натыкаясь на наши лагеря, они систематически портили всю нашу посуду, чтобы мы не могли держать в лагерях воды.

- Ох, и трудное же было время! - оживился рассказчик. - Ведь нас осталось совсем немного - пара каких-нибудь сотен человек, и мы жутко голодали. Вот подите сюда, посмотрите! - Кропивной подвел меня к молодой липке, сантиметров 15 диаметром, ствол которой до высоты человеческой головы был начисто обглодан. - Это ведь мы, Иван Иванович, глодали! - сказал он с грустной улыбкой.- Когда фашистам во время прочесов удавалось убить кого-либо из наших, они в первую очередь вскрывали желудок - посмотреть, чем мы питаемся... И если из распоротого желудка выпирал разбухший мох или лишайник, - значит, дело таких партизан плохо, и большой активности от них ждать нельзя.

- А ты про случай с белладонной расскажи! - напомнил Захаров.

- Что ж рассказывать - и смех и грех! - опять оживился Кропивной.- Наелся один партизан ягод этой самой белладонны - знаете ее? Ягоды действительно на вид хоть куда, что твоя вишня... вот он с голодухи и от невежества своего и наелся их, а наевшись, стал бушевать - ягоды-то, как вы знаете, ядовитые, орет как зарезанный, ругается, глаза страшные, выпученные, бросается на других чуть не с ножом. Что тут делать? - враги кругом бродят, надо тишину соблюдать... Привязали мы его крепко к дереву, заткнули рот кляпом - пусть, думаем, придет в себя. Не тут-то было: слышим, идут с прочесом - мы еле успели спастись, бросив товарища привязанным, - да и куда его, бешеного, тащить? Так вы слушайте, что дальше произошло.

Фашисты пришли в наш лагерь: видят, к дереву кто-то привязан и кляп во рту. Они сдуру и вообразили, что это их агент, шпион, которого партизаны хотели расстрелять, да не успели, а он от страха с ума спятил. Отвязали они его и доставили в Симферополь в нервную клинику и, понятно, быстро вылечили. Он-то, как пришел в себя, мигом смекнул в чем дело и не стал разубеждать. Он и сейчас благополучно живет в Симферополе.

- Действительно, и смех и грех! - резюмировал Захаров.

Осмотрев еще несколько лагерей, мы стали постепенно спускаться в долину Альмы. Проходя одной полянкой, я подобрал длинный белый шнурок.

- А это от парашютного "десанта" шнур, - пояснил Кропивной.- На таких шнурах вот на эту самую поляну нам "У-двашки" временами спускали парашютики с продовольственными посылками - да только за последнее время очень редко! - прибавил он со вздохом. Разумеется, я приобщил шнур к своей коллекции "реликвий" войны.

Наконец, пробираясь через молодняки, мы спустились в пойму реки Альмы к урочищу Аспорт, где у нас была назначена встреча с Усановым. Вдруг на одной из лесных полян показался бросившийся наутек заяц...

Придя на поляну Депорта, мы не нашли уже здесь здания Бешуйского лесничества, которое сгорело, как и все здания Заповедника. Вскоре приехал и Усанов со своей подводой.

Пока разводили костер, на котором готовили ужин и подогревали чайник, я продолжил беседу о событиях оккупации. Сначала говорили об истреблении копытных.

- Кто же главным образом выбил дичь? - спросил я.

- Ох, Иван Иванович,- признался Захаров, - все постарались- и партизаны, и фашисты. Сначала Мокроусов как бывший директор Заповедника строжайшим образом запретил партизанам стрелять зубробизонов. Мы-то их не стреляли, да враги выбили. Гитлеровцы во время прочесов множество косуль истребили - вывозили их трехтонками. Потом принялись за более осторожную дичь - за оленей и муфлонов.

Оленей, понятно, больше партизаны били.

- У нас в мокроусовском отряде такой порядок был: партизан, убивший оленя, получал при дележе его голову, как бы мал ни был паек, приходившийся на брата, - прибавил Кропивной.

... - Зверства были ужасные, - произнес Усанов. - Ведь Седуниху-то сожгли и Настю Седунову расстреляли.

- Как сожгли?! - воскликнул я.

- Заперли в сабловскую школу, да и подпалили. Седуниха с Настей, как очень тревожно стало в лесу жить, ушли в Саблы. Настю схватили вместе с другими девушками и парнями и расстреляли по обвинению в связи с партизанами. А Седуниха ничего не боялась... "Кому я, старая, нужна?" - говорила она. Ну вот и поселилась сдуру в школе, что в конце деревни стояла. А фашисты давно подозревали, что эту школу ночами партизаны посещают, и спалили ее со всеми, кто там жил. Не поселись там Седуниха, была бы жива.

Известие о смерти моих старых друзей меня глубоко взволновало. Невыразимо трагична была судьба семьи Седунов - белорусских крестьян, переселенных в Крым в 1912 году из Беловежской Пущи. Глава семьи Даниил Фомич - убитый в 1931 г. браконьерами! Его жена - сожженная живьем фашистскими извергами в 1942 году. Дочь, привезенная в Крым чуть ли не грудным ребенком, расстрелянная по простому подозрению...

- Да, тяжелые были времена в 1942 году,- вздохнул Кропивной. - Голова Мокроусова была оценена в 10 000 рублей золотом - настолько он фашистам досадил. Ну, наше командование решило, что нельзя рисковать жизнью такого ценного человека, и вывезли его с женой на самолете на Кубань...

В 1948 году отставной полковник Советской Армии, партизан А. В. Мокроусов сам показывал мне. площадку на Долгоруковской яйле, на которую они с женой, полумертвые от голода, спускались, ожидая самолета. В конце концов самолету удалось прорваться, и он вывез супругов Мокроусовых на Кубань.

- Да, ну и всыпали же мы фашистам, как наша взяла- попомнили им и Седуниху, и Буковского, да и многих других! - оживился молчавший Усанов. - Как стало известно, что наши подошли к Перекопу, сабловцы, мангушане и тавельцы стали отбивать продовольственные вражеские подводы, а потом целыми деревнями уходить в лес... ушли тогда и мы с Егорчиком Захаровым. Как отступали фашисты из Феодосии, здорово мы их поколошматили, ударив неожиданно во фланг.

- Однако поздно, надо засветло вернуться в Алушту! - прервал я боевые воспоминания своих товарищей. Путь от Аспорта до Алушты, столь хорошо мне знакомый, мы протряслись на подводе без приключений.

Маленькая деталь: еще до отбытия в Москву я узнал, что отряд по разминированию, обследовав повторно все мосты крымских дорог, нашел, что один из мостов на шоссе в Заповедник, по которому мы проехали дважды, был заминирован и не взорвался по простой случайности.

Во время нашего пребывания в Алуште я с С. С. Станковым совершил еще две поездки в Заповедник. Правильнее сказать, первая из них была не поездкой, а наполовину пешеходной экскурсией. Вышли мы по Алуштинскому шоссе, причем нас сопровождал опять наблюдатель Захаров и присоединился лесничий Заповедника Упадышев.

Поднявшись к казарме Ай-Йорп, мы прошли лесной дорогой до самого ущелья Яман-Дере и отдохнули у Водопада Головкинского. Вот здесь ничего не говорило о пронесшихся трех годах войны! Далее мы спустились ущельями Яман-Дере и Аман-Дере к урочищу Улу-Узень, где когда-то белели домики дачного поселка индивидуальных застройщиков; сейчас мы нашли одни руины.

Расположившись на отдых в одном из фруктовых садов, мы стали дожидаться подводы, которая должна была по шоссе доставить нас в Алушту. Долгое ожидание не причинило нам неприятностей, ибо мы "с пользой" провели время, угощаясь чудными черешнями, под тяжестью которых буквально гнулись ветви. На некоторых деревьях черешен было так много, что не было желания их рвать: мы подходили к дереву и ели черешни прямо губами, как любое травоядное животное.

Вторую экскурсию мы совершили с С. С. Станковым в Ялтинский отдел Заповедника. Прибыв на предоставленной нам машине в Никитский сад, мы ненадолго задержались здесь, а затем поехали в лесничество, где нашли одного из наблюдателей Заповедника и, взяв его на машину, стали подниматься по Романовскому шоссе к Красным Камням. Грустную картину увидели мы здесь! Целые кварталы соснового леса были вырублены сплошь.

- Зачем фашистам понадобилось столько древесины? - спросил я наблюдателя.

- А ведь они ее экспортировали в Германию, у них даже трест такой по эксплуатации лесов Крыма организовался,- ответил наблюдатель.- Помимо этого, им много леса требовалось в Керчь - они все хотели построить понтонный мост через пролив, да наши им не давали... построят фашисты днем, а наши ночью разбомбят... вот и рубили самые высокие сосны.

- Сами рубили или кого-нибудь заставляли? - спросил я.

- Не знаю как в других местах, а здесь работала ихняя нестроевая команда - штрафная команда революционно настроенных солдат. Они считались неблагонадежными бойцами на фронте, вот Гитлер их и использовал на самых трудных работах в тылу... Народ ничего, симпатичный, все великовозрастный, лет по 45-50.

- С одним из них несчастный случай приключился: понравилось ему больно одно растение своим запахом, знаете, его ботаники "неопалимой купиной" называют - оно жгучее, от него волдыри бывают, если к коже прижать. Вот один из солдат и нарвал его целую охапку и набил им наволоку, чтобы спать как на подушке. Ну, понятно, в первую же ночь разнесло ему физиономию так, что одного глаза раскрыть не мог. Пришлось его гитлеровцам месяца на полтора в лазарет свезти, еле выходили.

Будет он помнить крымскую "неопалимую купину"! Я хорошо знал по собственному опыту это растение, научное название которому Dictamnus gumnostylis.

Посещением Ялтинского отдела Заповедника наша с С. С. Станковым миссия была закончена, и мы вернулись в Москву, составив подробный отчет обо всем виденном...

предыдущая главасодержаниеследующая глава








© ISTORIYA-KRIMA.RU, 2014-2020
При использовании материалов сайта активная ссылка обязательна:
http://istoriya-krima.ru/ 'Крым - история, культура и природа'
Рейтинг@Mail.ru